В лице Таласбека Асемкулова мы потеряли живое подлинное знание Степи
…Общение с ним никогда не было бытовым, обыденным. Он знал о моих предках куда больше, чем я сама, и охотно делился своими знаниями. При этом до последнего времени я даже не знала, из какого рода он сам. Сородичи даже упрекнули его, что ни разу не написал про великого наймана, ведь мог! Он отмахнулся: разве это надо? Важно, что мы все - казахи. Он говорил о героях и событиях минувших веков словно их современник – как будто получал информацию из первых рук. Казахская история для него была абсолютно живой и непрерывной. Он ощущал ее токи, чувствовал тектонические сдвиги и разломы, понимал суть перемен. Он был человеком Традиции. А значит, жил под знаком вечности. Странно о нем писать в прошедшем времени: жил, был, чувствовал... Он уже много лет нигде официально не работал в штате – просто писал. Но поминать его пришло множество людей. Литераторы, ученые, музыканты, кинематографисты. Все считали его своим коллегой. Приехали молодые домбристы из Семея, Караганды, Астаны - им он стал учителем. Пришли и обычные, никому не известные люди. Его читатели. Те, что радовались, увидев очередной его текст в журнале или газете.
Смерть укрупняет масштаб личности. В лице Таласбека Асемкулова мы потеряли живое подлинное знание Степи. Он, пожалуй, как никто другой сегодня, знал казахскую Традицию. И транслировал ее. Он любил научные примеры. Рискну привести такой же в отношении его из физики. Гениальный Капица открыл метод создания кварцевой нити следующим образом: окунул в жидкий кварц детский лук, натянул его и выстрелил. Стрела оставила за собой в воздухе кварцевую нить. Так и Асемкулов стал нитью Традиции. Часто не замечаемой, порой кажущейся лишней, если не обременительной. Он артикулировал вещи, о которых мы лишь смутно догадываемся и не берем в расчет, но без них жизнь теряет смысл: духовные невидимые скрепы.
– Он был абсолютным, органичным казахом,- говорит Мурат Ауэзов. - «Сегiз қырлы, бiр сырлы», - говорят о таких людях. Восемь граней, суть – одна. Он без труда ориентировался в океане мировой культуры и собственную казахскую ощущал его волной, его течением, частью целого. Его работы лишены «местечковости». Знание казахской культуры Таласбеком было убедительным именно потому, что соотносилось с ценностями планетарного масштаба. Мы много сегодня говорим о модернизации сознания, ярчайший и уникальный пример этого - Таласбек Асемкулов. Он не был ученым в узком смысле этого слова. Он был - само Знание. Носитель его. Светоносный просветитель. И свою жизнь посвятил раскрытию мира казахской культуры.
Ауэзов с ним был знаком многие годы. Именно он, будучи директором Фонда «Сорос-Казахстан», помог Асемкулову в издании романа: был объявлен конкурс, Таласбек в числе шести литераторов его выиграл: в течение года ему ежемесячно платили 300 долларов - по тем временам неплохая сумма, чтобы семья писателя держалась на «плаву». Ему было тесно просто в текстах, или как вновь точно формулирует Ауэзов, логика эволюционного знания привела его в кино: Досхан Жолжаксынов нашел в лице своего друга именно того драматурга, которого искал многие годы – Таласбек доподлинно знал, как и почему случилось то, что интересует режиссера в нашей истории. А это в кино – самое важное и необходимое знание.
Он был ходячей энциклопедией степной жизни, и при этом в свои без малого шестьдесят лет (!) часами напролёт просиживал в зале редких книг и рукописей Национальной библиотеки. В Москве и Петербурге его большей частью интересовали тоже архивы. Задолго до того, как власти озаботились поисками самоидентичности народа в духовной сфере, напряженно и автономно занимался этим: писал, проговаривал с друзьями, выступал в печати и снова писал. Встречался со многими и разными людьми, в августе неожиданно обмолвился о долгой беседе со Львом Гумилевым. Круг его знаний и знакомств мне казался необъятным. Он искренне восхищался чужими текстами. В последние годы сам стал писать еще и на русском языке. Он писал научные статьи и философские эссе, романы и сценарии. Властелины степи – носители древнего знания - стали для Асемкулова объектом исследования и творчества. Искусствовед Земфира Ержан говорит:
- Он из тех, кто чувствовал свою личную ответственность за судьбу народа. Никто ему ничего не заказывал. Он писал, ощущая, что это надо сделать. У него была личная в том потребность.
Да, это сейчас власть спохватилась и стала лихорадочно формировать заказ на патриотизм. Таласбек радовался как ребенок: наконец-то его тексты станут востребованы! Даже звонил мне, прося уточнить, как сформулированы требования к произведениям на историческую тему, и был обескуражен, когда я, знакомая с его текстами, сказала в ответ, что они не вполне вписываются в требуемый формат. Потом, правда, облегченно засмеялся, когда я сообщила, что сама не вполне понимаю суть заказа. Он писал о том, что знал и постоянно исследовал сам. Его внутренний опыт – как собранный мед - становился всеобщим достоянием. И это его окрыляло. Хотя жил трудно, временами - тяжело. Переехав в Астану по уговору влиятельных друзей, тут же пожалел - оказалось, им не до него, все их обещания и посулы были лишь для красного словца. Он же, как человек Традиции, слову верил свято…
К быту приспособлен был плохо. Ему повезло, что встретил Зиру Наурзбаеву. Мне кажется, она считала его не только отцом своих двух детей, но и старшим из них – так нежно, трогательно и уважительно заботилась о нем все эти годы. Она сама серьезный ученый, тандем их был удивительным. Вместе редактировали журнал, вместе писали статьи. Когда в прошлом году вышла ее книга, многие читатели обратили внимание, что Зира постоянно ссылается на Таласбека Асемкулова как на источник информации. Для тех, кто знал Таласбека, это само собой разумеющийся факт. В моем окружении лишь три человека, в присутствии которых я порой начинаю заикаться: настолько безусловно и абсолютно то, что они говорят. Таласбек был одним из них…
Ему снились вещие сны, и в прошлом он видел отражение будущего. Он был обладателем сакрального знания. Мурат Мухтарович Аэузов признался: сам знал лишь двоих таких. Первым был Алан Медоев. Вторым – Таласбек Асемкулов. Таласбек жил в Астане. Ауэзов – в Алматы. Таласбек звонил регулярно, раз - другой на неделе. Безо всякого повода.
- Большей частью это были монологи, я выступал в качестве реципиента, - вспоминает Ауэзов. – То были беседы перипатетиков. Так со мной часами как с символической истиной разговаривал когда-то только Алан. Мне нравилось то, что говорил Таласбек. Он находил во мне благодарного и понимающего слушателя. Когда в казахской общине, на страницах газет, происходили дискуссии, то интеллектуальный вердикт выносил именно Таласбек. Его суждение было всегда окончательным и безупречным.
Что, собственно, делал Таласбек? Возрождал вместе с Зирой казахский миф в его традиционном понимании – как подлинное настоящее событие, как первородное откровение, как пример для подражания - как целый и цельный мир. Это была живая передача Традиции!
Мулла на поминальном обеде в заключение всех речей сказал:
- Хорошо бы такие проникновенные слова, что звучали здесь, мы чаще говорили живым, а не мертвым.
Это – да. В утешение Зиры могу сказать только одно: думаю, Таласбек знал всё про себя и про нас. Он ведь часть нашего казахского мира и мифа. И таким останется навечно.
