Виталий Колточник: Подобное наблюдается накануне мировых войн
Операция США под названием "Полуночный молот" стала одним из самых обсуждаемых и символически тяжелых событий последних лет. Сообщается, что в ходе стремительной спецоперации венесуэльский лидер Николас Мадуро и его супруга Силия Флорес были взяты под контроль и вывезены за пределы страны, а удары по отдельным объектам носили точечный характер. Мировое сообщество реагирует сдержанно, но напряженно: слишком высока цена прецедента, при котором политическая реальность опережает привычные международные процедуры.
Вице-президент Центра народной дипломатии Казахстана Виталий Колточник дал эксклюзивный комментарий аналитической службе Ратель.
- Виталий Сергеевич, как вы оцениваете ситуацию с операцией США против Венесуэлы и фактическим вывозом Николаса Мадуро с супругой Силией Флорес?
- Операция беспрецедентна. По имеющейся информации, захват был осуществлен молниеносно, с ограниченным применением силы и точечными ударами по отдельным объектам, без картины масштабных разрушений и массовых жертв. Если говорить о технической стороне, это демонстрация очень высокого уровня планирования.
Но главное даже не техника. Главное - прецедент. Мы видим ситуацию, при которой действующий глава государства оказывается изъятым из своего политического пространства. В мировой политике такие события всегда меняют правила игры, даже если их подают как исключение.
- Вы подчеркиваете юридическую составляющую. В чем ее особенность?
- Особенность в том, что операция выглядит юридически продуманной и «упакованной» под формат правоохранительного действия. США выстраивают конструкцию так, чтобы представить ее не как классическую войну, а как исполнение ордера в рамках борьбы с транснациональной преступностью. Это позволяет действовать не через логику межгосударственного вооруженного конфликта, а в контексте уголовного преследования, где ключевым становится статус обвиняемого и правовая квалификация его действий.
В таком подходе есть политико-правовой расчет: минимизировать поле для обвинений в "войне" и одновременно продемонстрировать, что международная повестка будет решаться не только заявлениями, но и действиями, которые заранее обеспечены юридическими аргументами.
- Каковы последствия и о чем говорит реакция мирового сообщества?
- Последствия я бы назвал тектоническими. Реакция международного сообщества разнонаправленная, но общая эмоция одна - мир увидел новую грань того, как может действовать сила в XXI веке. Подобное наблюдается накануне мировых войн, когда международное право начинает действовать в усеченном режиме, поддерживая и обеспечивая интересы наиболее влиятельных стейкхолдеров мировой политики.
Одни воспринимают случившееся как вмешательство и удар по суверенитету. Другие - как наведение порядка и борьбу с криминализированным режимом. Это расхождение трактовок не случайно: мир уже несколько лет живет в логике поляризации, а теперь получил яркий «кейс», который каждая сторона будет использовать в своих боевых нарративах.
- Почему это происходит именно сейчас? Дело в нефти?
- Нефть - важный фон, но не единственная причина. Прямой связи нет с нефтью, если копнуть глубже. Национализация в Венесуэле прошла в далеком 1976 году – что мешало сделать это раньше? На самом деле, Венесуэла стала узлом пересечения нескольких процессов.
Первое - внутренняя логика американской политики: демонстрация силы и контроля, особенно в собственном географическом контуре.
Второе - глобальная трансформация: идет перераспределение влияния, и в такие периоды возрастает роль прямого принуждения. Экономика, ресурсы и нефть скорее запускают механизмы, чем определяют весь смысл происходящего. Неслучайно Дональд Трамп заявил, что Америка берет управление Венесуэлой на себя до смены власти.
Это заявление надо читать как часть политико-правовой архитектуры операции. Когда США говорят о временном управлении, они одновременно решают две задачи.
Первая - управляемость. Любая силовая операция порождает провал в администрировании. И чтобы этот провал не перерос в хаос, озвучивается модель «временной опеки» - по сути, попытка обозначить, что есть субъект, который несет ответственность за порядок, переход и безопасность.
Вторая - сигнал международной системе. Эта формула вписывается в логику нынешнего цикла, когда крупные игроки все чаще действуют так, будто именно они обладают правом оперативно «наводить порядок», а международные институты фиксируют последствия и пытаются предложить процедурные рамки уже потом.
При этом временное управление - всегда зона высокой чувствительности. Оно неизбежно вызывает вопрос: кто признает этот режим управления, как он будет юридически оформлен, где его пределы и сроки, кто гарант перехода. Здесь важна не риторика, а алгоритм: будет ли предложена дорожная карта, какие международные наблюдатели будут задействованы, какие механизмы выборов или формирования переходной власти будут выстроены, какие гарантии безопасности получат разные группы общества.
В политическом смысле это заявление также несет «межстрочный» смысл: эпоха, где все решалось преимущественно через мягкие механизмы влияния, уступает место эпохе, где сила действует быстрее процедур, а процедуры пытаются догнать силу. И именно поэтому разговор о реформе глобального управления неизбежно ускорится. Когда мировая система сталкивается с такими прецедентами, она либо распадается на блоки, либо вынуждена модернизировать правила, чтобы удержать мир от хаотизации.
- Вы говорите о смене эпохи мягкой силы. Что это значит на практике?
- Практически это означает временную девальвацию инструментов мягкого влияния и усиление прямого, жесткого воздействия. Многие в мире долго жили в иллюзии, что отказ от мягких инструментов автоматически делает политику более "честной" и "гуманной". Но механика другая: когда мягкая сила ослабевает, на ее место часто приходит грубая сила, и в ней меньше романтики и больше прагматики.
Мы вступаем в фазу, где сильные действуют быстрее, чем успевают адаптироваться институты, а нормы иногда фиксируют уже случившееся.
Ведь после «ренессанса» Трампа было очень много романтических ожиданий о том, что мировая политика станет честной, прямой и гуманной, наступил конец подрывникам типа ЮСАИД и других проводников американского влияния на внутриполитические реалии иных государств. Хотя было очевидно, что отказ от мягкой силы влечет за собой примат брутальной военной силы и прямого террора, в котором романтики куда меньше. Зато очень много прагматики: когда по требования более слабое государство должно идти сильному на прямые уступки. И сейчас времена активностей ЮСАИД и других «иноагентских структур» начинают вспоминаться с легкой ностальгией.
- Имеются ли исторические параллели. Как корректно их провести, чтобы не звучало натянуто?
- Да, есть один важный исторический урок.
Израиль в XX веке показал, что государство может действовать экстерриториально, если считает, что имеет моральное и правовое право преследовать преступника. Самый известный пример - дело Эйхмана: захват в Аргентине и доставка в Израиль. Но есть важное различие: Эйхман не был действующим руководителем государства.
Сейчас мы видим более жесткую версию этого принципа: экстерриториальная юстиция накладывается на силовую гегемонию, и объектом становится не скрывающийся преступник, а официальный глава страны. И именно это делает кейс венесуэльский не просто "операцией", а маркером переформатирования миропорядка, где уголовная логика используется как политико-военный инструмент.
Но нынешняя ситуация отличается масштабом: речь идет не о скрывающемся преступнике, а о фигуре, встроенной в действующую государственную вертикаль. Поэтому прецедент Венесуэлы становится не просто эпизодом, а маркером тренда, когда юридическая логика и силовой ресурс соединяются и начинают влиять на формат мирового порядка.
- Ваши прогнозы развития ситуации в Венесуэле?
- Передел власти после устранения авторитарных лидеров всегда имеет глубокие последствия, даже если операция и была точечной. Картинка, которую мы наблюдаем из масс-медиа, показывает, что местные элиты в целом приняли выключение из системы Мадуро и его клана - и как результат договоренностей, и как банальный прагматизм и нежелание оказаться в мясорубке. Также и в отношении массовой поддержки четы действующего президента остаются под вопросом. Громкие заявления бесспорно будут – таковы правила этикета. Многие фигуры уйдут со сцены, дестабилизация в том или ином виде неизбежна, хотя вряд ли она будет широкой – задачи явно стоят иные: стабилизировать систему под новой властью. И для этого пар будет выпускаться управляемым образом, чтобы показать миру радость освобождения от диктатуры и торжество социальной справедливости теперь уже под руководством правых, а не левых сил.
- Что будет дальше в планетарном масштабе?
- Семена последствий уже видны.
Первое - заявлено о переходном механизме управления и появлении контактных фигур, через которых будет выстраиваться новая конфигурация власти. Это может стать шаблоном.
Второе - глобальный сигнал элитам: усиливается ощущение, что статус не дает абсолютной неприкосновенности, а политическая целесообразность способна резко менять судьбы. Это влияет на поведение политических классов, на союзность, на гарантии безопасности, на готовность к компромиссам.
Третье - мы увидим ускорение дискуссии о реформе глобальных институтов. Потому что если институты не успевают предотвращать кризисы и обрамлять их решениями, давление на реформы неизбежно растет.
Что свидетельствует о грядущей реформе алгоритмов и структур глобального управления. Которые обернутся дальнейшей реорганизацией объединенных наций в направлении «мирового правительства» – обладающего более серьезной мандатом в корректировке мироустройства и его координации наряду с усилением иных наднациональных институтов и региональных блоков. Думаю, что к завершению срока Трампа контуры станут значительно более четкими и проявится некий консенсус мировых элит в вопросах согласования зон ответственности.
- Как это отразится на России и других центрах силы?
- Это событие касается не только одной страны и не только одного региона. «Полуночный Молот» - демонстрация подхода, который будут учитывать все. Поменяются расчеты: что возможно, что допустимо, где проходят линии риска. Мы видим последовательную линию трампиристов на объявленный вектор «Мир через силу» и подобное миротворчество будет принимать угрожающие и непредсказуемые для непосвященных формы.
В такой фазе трудно давать точные прогнозы по отдельным игрокам, потому что сама система находится в перестройке. На данном витке мы вряд ли увидим либерализацию закрытых политических систем, тем более находящихся на военно-осадном положении. Скорее наоборот – будет нарастать самоизоляция и попытки отгородиться железными занавесами от всеобъемлющего «спрута глобализма». Но это не поможет. Мир сейчас в такой фазе, когда изоляция только ускоряет крах. Чтобы выжить и преуспеть в глобальном мире локальная система должна быть универсально включенной и максимально гибкой – к чему, кстати, успешно идет токаевский Казахстан, формируя очищенную модель ООН, как я постоянно фиксирую в моих выкладках.
- И к чему в этом ключе готовиться Казахстану?
- Казахстану важно действовать спокойно и стратегически.
Первое - нам выгоден мир, где действует право и работают механизмы деэскалации. Поэтому в публичной позиции приоритетны дипломатия, гуманитарная ответственность, уважение международных процедур, без эмоциональных крайностей.
Второе - прагматика: любая турбулентность влияет на рынки, логистику, инвестиционные ожидания. Здесь важны устойчивость, сценарное планирование и защита финансово-экономических интересов.
Третье - и это ключевое: Казахстан имеет шанс усилить свою роль как ответственная средняя держава. И здесь особая роль Президента Токаева.
Токаев - лидер визионер и реформатор, который мыслит не только категориями внутренней модернизации, но и архитектурой международной устойчивости. Его курс построен на сочетании реформ внутри страны и субъектности вовне: Казахстан должен быть не наблюдателем, а участником настройки правил.
В условиях, когда ООН и глобальные институты проходят стресс-тест, возрастает ценность фигур, которые понимают систему изнутри и умеют предлагать компромиссные конструкции. Поэтому разговоры о том, что в будущем такие лидеры могут сыграть ключевую роль в трансформации ООН, имеют основания как политическая гипотеза. Казахстану же важно уже сейчас укреплять репутацию страны диалога и практической дипломатии.
