После выхода в свет сборника Ермека Турсунова «Мелочи жизни» Ratel.kz продолжает публикацию его новых рассказов, которые войдут в следующую книгу
На снимке: Ермек Турсунов.
Читайте предыдущий рассказ Ермека ТУРСУНОВА «Плодотворная дискуссия».
Снимали мы как-то очередное кино.
По сценарию нужно было дерево. Красивое. Раскидистое. Одинокое. В открытой степи. Такое, чтобы всем своим сиротливым видом навевало некое поэтическое настроение.
Долго искали такое. С поэтическим подтекстом. Нашли где-то за Кордаем.
Художники наготовили платочки, тряпочки пестрые, нарезали ленточки и повязали их к веточкам. Симпатично получилось. На ЦВЕТАЕВУ не очень настраивало, но ДЖАМБУЛ присутствовал явственно в каждой детали.
По сюжету герой картины (старик, заблудившийся в тумане) замечает дерево, подходит, привязывает свой платочек и обращается к нему с проникновенными словами. Ленточки трепещут на ветру, шумят, и кажется, будто бы дерево старику отвечает…
Просто, поэтично и задушевно.
Отсняли мы этот эпизод и уехали.
Через пару лет позвали меня братья-киргизы на какой-то важный разговор. Сели мы в машину с коллегами и поехали по Кордайской трассе в сторону Бишкека.
А рано еще было. Выехали затемно, чтобы к ночи вернуться. Ближе к восьми солнце уже показалось из-за гор. Рассвело. Из темноты и сумрака выступила неоглядная панорама. Благодать. Простор и ширь необъятная. Сразу всем повеселело.
И тут я вдруг вспомнил про дерево.
- А давай, - говорю, - свернем. Тут недалеко. Посмотрим.
- Зачем?
- Ну, ностальжи…
- Ну ладно.
И свернули.
Подъезжаем.
Глядь!
Люди какие-то вокруг дерева нашего копошатся. Взрослые, дети. Старики, старушки. Что-то такое загадочное делают. Вроде как молятся. Омовения совершают.
Чуть в сторонке навесик хлипкий стоит. Под навесиком старичок в пестром халатике сидит. Четки перебирает. Лысенький такой, гладкий, с редкой седой бородкой. Внешне чем-то на Далай-ламу похож.
Люди к нему по очереди подходят. Он им что-то там такое внушает наставительно. В конце кого-то камчой по спине огреет, кого-то за ухо дернет, а одной бабке вообще в лицо плюнул и велел не умываться три дня.
Подошел и я. Присел осторожненько и подальше на всякий случай, улыбнулся подобострастно и начал издалека:
- Аксакал, вы меня извините, а что это вы тут делаете?
- Не видишь, людей лечу.
- А почему здесь?
- Удивляюсь твоему невежеству, - говорит старичок, - видимо, ты не из местных.
- Ну да, - отвечаю я честно. - Я издалека еду.
- Ну, вот тогда слушай, - говорит Далай-лама, устраиваясь поудобнее. - Видишь вот это дерево?
- Аха.
- Это – непростое дерево. Это – святое дерево. Дерево моего прадеда Сансызбая, который прожил сто одиннадцать лет. Он был лекарем. Лечил когда-то в этих краях. Люди до сих пор хранят о нем память. Знаешь, сколько он людей от неизлечимых болезней спас?
- Сколько?
- Много! Вот сколько звезд на небе – вот столько!
- А дерево тут причем?
- А притом, что однажды ему привиделся сон. Во сне ему явился дух его прадеда, тоже лекаря, знаменитого ясновидящего Борангазы Голосистого. Дух явился ему на белом скакуне и сказал: «Не думай, что смерть забыла тебя. Ты умрешь следующей весной. Поэтому, как только подсохнет земля, садись на саврасую кобылу и езжай. И не понукай ее, она сама повезет тебя туда, куда надо, и остановится. Там, где она остановится, ты отдашь богу душу. Это место станет центром силы, и когда-нибудь потом, через много-много лет, здесь вырастет одинокое дерево. Оно станет местом паломничества, и родится на свет следующий наш с тобой потомок, у которого откроется третий глаз и который тоже станет лечить людей, а это место будет служить ему земной опорой. Она даст ему силу и особое знание. Оно даст ему особое зрение, и он станет всевидящим». Понял?
- Аха. Понял. А почему он – Голосистый?
- Кто? Борангазы?
- Да.
- А потому что у него голос был такой, что если рявкнет, то у лошадей от страха ноги подгибались. Мне тоже это передалось. Хочешь, рявкну?
- Нет, не надо. Я верю.
- Ну, вот. Тогда сиди и слушай. И не перебивай. Что за дурная манера?
- Не буду.
И Далай-лама понес дальше.
- Я тоже не сразу стал лекарем. До этого я работал скотником у Сапарбека. Есть у нас в ауле один такой воротила, отставной генерал-комитетчик. Скота у него в горах видимо-невидимо, связи есть аж в самой Астане. Я пас его баранов, и однажды ко мне во сне явился наш прапрапрадед Борангазы Голосистый и тоже сказал: «Хватит, Каркен! (Меня Каркеном зовут.) Иди – лечи людей». И я, как проснулся, сразу почувствовал в себе какую-то силу. У меня открылся третий глаз, и ладонь вот эта вот, правая, стала горячей. Вот, потрогай. Чувствуешь?
Я потрогал ладонь старика. Теплая.
- Чувствую.
- Вот! Это – энергия. Ток. Как от сети. Я могу руку приложить к больному месту - и боль пройдет.
- Здорово. А что это за глаз у вас такой? Третий, вы говорите.
- У человека два глаза. Он видит только то, что видят все. А я вижу дальше. И глубже.
- А кого вы вылечили первым?
- Жусупа. Он тоже у генерала баранов пас. И пил. Страшно пил. Жену бил, детей гонял. Я стал прикладывать ему руку на затылок, и через неделю он перестал бить жену. А потом и вовсе перестал пить.
- Ничего себе!
- Вот с тех пор и лечу всех.
- И рак можете вылечить?
- Могу.
- И СПИД?
- Да.
- И триппер?
- Хоть что. Если вовремя прийти…
- Круто!
Признаться, поначалу у меня аж рот открылся от такого вдохновенного рассказа. Сам того не ожидая, я унесся мыслями своими в дали светлые. Туда, куда увлек меня мой разговорчивый собеседник. Там, под сенью листвы мифических садов, мне ясно послышался шелест крыл длиннохвостых симургов, пересвист сказочных грифонов и далекий рев пустынных леопардов.
Волшебные скакуны табунами пронеслись мимо меня, обдавая жаром и пылью, а в самом конце Борангазы Голосистый лично явился пред мои очи и, глубоко заглянув в самую душу, погрозил мне пальцем, не слезая со своего коня, и рявкнул…
Одним словом, рядом с этим благообразным сценаристом я почувствовал себя ничтожным графоманом.
Вернувшись на землю, я не стал дожидаться, когда Далай-лама шарахнет меня плеткой по спине или плюнет мне в мою бессовестную рожу. Я быстренько поднялся, пожал энергетическую руку и поспешил убраться с глаз долой. Лишь напоследок бросил взгляд на дерево, на котором все так же болтались выцветшие уже ленточки с платочками, которым его обвешали по кругу мои художники.
Цветаева все так же казалось здесь чужой, а Джамбул тихо плакал в сторонке.
До Бишкека я не проронил ни слова. Не скажу, что я почувствовал некое вдохновение, посетив памятные места, однако ностальгия моя вылечилась мгновенно. И бесповоротно.
Фото: Дмитрий ГЭРТ.
