Столичные власти предпочитают думать, что бомжей в Астане не больше сотни
Столичные власти регулярно борются с двумя не сдающимися силами, портящими своим присутствием славный облик столицы – комарами и бомжами. Их выдавливают за город всевозможными средствами. И если в неравной борьбе за территорию выживания комары из года в год понемногу сдаются, то бомжи – нет. Наоборот, их число неуклонно растет. По неофициальным данным, в Астане больше полутора тысяч бомжей. Зимой их становится меньше. Выжить в лютые морозы под силу не каждому. Летом численность нежелательного населения снова возрастает за счет безуспешно пытающихся урбанизироваться граждан.
Местный акимат предпочитает считать, что таких бедолаг в Астане не больше сотни. Ровно сто порций похлебки, каши и чая готовят в Центре социальной адаптации для лиц без определенного места жительства и отправляют посланников за город, чтобы накормить так называемый привилегированный класс. Випы - это как раз те сто бомжей, которые успели записаться и теперь регулярно собираются в специально отведенных местах в районе рынков, куда приезжает старенькая «таблетка» с едой. Это и есть Передвижной пункт горячего питания и обогрева. Никакого обогрева, конечно, нет. Но есть питание - недостижимое благо для многих бездомных.
В половине пятого бомжи толпятся за воротами центрального рынка и хвастаются достижениями: там скалымил, здесь «пузырь» кто-то подкинул. Самые несчастные показывают новые синяки и ссадины. Почти все - нетрезвые. Согревались. Бомжи выглядят ровесниками. На вид им лет по 70, хотя многим, наверное, меньше. Отдельно толпится молодежь – парни лет 25 - новое явление в мире бездомных.
- Вы кто, журналистка, что ли? - спрашивает меня мужчина, похожий на загоревшего гномика, изучая мой фотоаппарат, который я все не решаюсь включить, чтобы не распугать изголодавшуюся компанию.
Я кивнула. И бомжи, все это время косившиеся на меня, в один голос продемонстрировали юридическую грамотность.
- Не имеете права фоткать без нашего согласия! Уберите камеру!
- А пусть фоткает, - вступился за меня Гномик. - Фоткай меня. Пусть дети мои увидят, как я живу, и стыдно им станет. Бросили меня. Никому не нужен. Сам себе только нужен. Смотри, как избили вчера.
Гномик приподнимает шапку с помпончиком и показывает воспаленную ссадину.
- Часто сюда приходите? – спрашиваю.
Гномик делает вид, что не слышит.
- Бьют как собаку. Просто так лупят и железками, и чем хотят.
- Кто бьет-то? - спрашиваю.
- Все. Просто за то, что бомж.
Включаю фотоаппарат. Гномик испугался:
- Нет, не надо. Я это сдуру ляпнул. У меня дети – твои ровесники. В другом городе живут. Студенты, наверное, уже. Зачем их позорить. Им самим, может, нелегко, не до меня им. Какая разница, как нас зовут? Бомжи мы, и все!
Машина с едой почти никогда не опаздывает. К пяти часам трое сотрудников передвижного пункта питания прибывают на четвертую – последнюю точку, чтобы накормить своих подопечных ужином. Люди выстраиваются в очередь к самому молодому сотруднику пункта – Алибеку ГИЗАТОВУ. Он выдает талоны и каждый раз, когда бомжи касаются его руки, незаметно стряхивает пальцы от чего-то невидимого.
- Работа у меня, мягко говоря, необычная, - говорит он мне. - Я в магистратуре учусь. Здесь вот подрабатываю. Мы посменно выезжаем, поэтому не так утомительно. Первое время меня шокировало, что люди напиваются каждый день. А сейчас уже привык видеть их.
Пока Алибек регистрирует прибывших, его коллеги устанавливают небольшой столик и накладывают еду в алюминиевые миски.
- Мы с прошлого года работаем, - объясняет мне руководитель пункта Аскар АЛИБАЕВ. - Кормим только зимой, чтобы хотя бы раз в день люди могли нормально поесть. Еда выдается только лицам без определенного места жительства.
- Как вы их определяете?
- Тех, кто постоянно к нам ходит, мы уже знаем в лицо. К сожалению, всех желающих не можем накормить, но если что-то остается, даем поесть хотя бы хлеба или чаю попить. Тоже ведь помощь. Иногда на базарах подходят не бомжи, а обычные люди, чтобы бесплатно поесть. Приходится объяснять. Если вы считаете, что должны стоять с ними, то стойте, говорю им. Обычно сразу уходят. Некоторые немного постоят, потом не выдерживают и тоже уходят.
В нашу беседу все время вклинивается подвыпивший мужчина и, размахивая ложкой, наизусть читает стихи то Пастернака, то Есенина, то Ахматовой.
- Как вам меню? - спрашиваю у Гномика, опустошающего миску с похлебкой в привычной ему компании.
Он с довольным видом подмигивает мне.
- Меню всегда разнообразное, только борщ всегда однообразный, - под общий хохот говорит кто-то в толпе. - А вы пойдемте, с нами покушайте. Все с мясом, между прочим.
Я пожелала всем приятного аппетита и двинулась было в сторону молодых людей, завершающих трапезу чуть в сторонке. Они заметили меня и отвернулись.
- Не спрашивай их, - остановил меня Гномик. - Не видишь, плохо им. Не пьют. Приезжают на стройку. Отдают хозяевам документы, а вместо оплаты получают фигу. Идти некуда. Не трогай. Пусть поедят, а то замерзнут в морозы-то. Они здоровые. Может, найдут еще работу.
Парни допили быстро остывающий чай и исчезли. Вместо них потом приходили женщины с фиолетовыми мужскими лицами, инвалиды без пальцев, старики непонятного возраста…
К шести вечера в бидонах осталось по одной порции похлебки и каши. Вокруг машины без конца бегала дикая дворняжка, но сотрудники пункта все не решались покормить ее.
- Ербола не было сегодня. Давайте подождем, - попросила водителя раздатчица.
И все сотрудники, безуспешно согревая ладони, уставились на дорогу. Вдруг на фоне заката появилась неопределенной формы фигура.
- Это Ербол! - воскликнула раздатчица и тут же расстроилась. – Костыли где-то потерял.
Сотрудники пункта терпеливо ждали, пока Ербол, выставляя вперед больную ногу, доковыляет до машины. Кажется, он ничего не понимал, да и сам не собирался кому-то что-то объяснять. Все и так знали: Ербол уже грелся. Теперь он способен был только рычать, когда дворняга, притворившись ровней, пыталась принюхаться к столику. Ей так ничего и не досталось.
